Под гору лошадь шла шагом; верховая группа мерно колыхалась на глазах Блюма; на лицо Тинга и его жены падали отлогие, вечерние лучи солнца, тающего на горизонте. Блюм снял шляпу и поклонился, испытывая мгновенное, но тяжелое замешательство. Тинг натянул поводья.

- Ассунта, - сказал он, окидывая Блюма коротким взглядом, - иди в дом, я не задержусь здесь.

- Уйду, я устала, - она, по-видимому, торопилась и спрыгнула на землю; ухватившись руками за гриву лошади, она ни разу не подняла глаз на Блюма и, оставив седло, прошла мимо незнакомца, наклонив голову в ответ на его вторичный поклон. Он успел рассмотреть ее, но уже через минуту затруднился бы определить, темные у нее волосы или светлые: так быстро она скрылась. Лицо ее отражало ясность и чистоту молодости; небольшое стройное тело, избалованное выражение рта, - все в ней носило печать свободной простоты, не лишенной, однако, некоторой застенчивости. Тинг улыбнулся.

- Я тоже узнал вас, - сказал Блюм, ошибочно толкуя эту улыбку, - и должен извиниться. У меня много крови, я задыхаюсь в вагонах и буду задыхаться до тех пор, пока правительство не устроит для полнокровных какие-нибудь холодильники.

- Вы говорите, - удивленно произнес Тинг, - что вы тоже узнали меня. Но я, кажется, вас не видал раньше.

- Нет, - возразил Блюм, - сегодня утром в вагоне. Вы засорили глаз.

- Так. - Тинг рассеянно обернулся, ища глазами Ассунту. - Но что же вы имеете мне сказать?

- Пусть говорят другие, - вздохнул Блюм, вынимая письмо Хейля. - Это, кажется, ваш бывший или настоящий знакомец, Хейль. Прочтите, пожалуйста.

Тинг разорвал конверт. Пока он читал, Блюм чистил ногти иглой терновника - манера, заимствованная у Хейля, - поглядывая исподлобья на сосредоточенное лицо читающего. Темнело. Тинг сунул письмо в карман.