Он выкладывал эти бредни, не улыбаясь, с чувством сокрушения в голосе. Широко открытые глаза Ассунты смотрели на него с недоумением, замаскированным слабой улыбкой.

- Я знал Хейля, - сказал Тинг, стараясь переменить разговор, - он напечатал мою статью в прошлом году. Он ведь служит в редакции "Знамя Юга", а зимой, во время последних восстаний, был военным корреспондентом.

- Политическую статью, - полуутвердительно кивнул Блюм. - Я знаю, вы требовали уничтожения налога на драгоценности. Эта мера правительства не по вкусу женщинам; да, я вас понимаю.

Невозможно было понять, смеется или серьезно говорит этот человек с круглым, дрожащим ртом, неподвижными глазами и жирным закруглением плеч.

- Тинг, - сказала Ассунта, и улыбка ее стала определеннее, - господин Гергес хочет сказать, конечно, что ты не занимаешься пустяками.

Блюм поднял голову; взгляд ее остановился на нем, спокойный, как всегда; взгляд, рождающий глухую тоску. Он почувствовал мягкий отпор и внутренно подобрался, намереваясь изменить тактику.

- Политика, - равнодушно произнес Тинг, - это не мое дело. Я человек свободный. Нет, Гергес, я написал о серебряных рудниках. Там много любопытного.

Он посмотрел в лицо Блюма; оно выражало преувеличенное внимание с расчетом на откровенность.

- Да, - продолжал Тинг, - вы, конечно, слышали об этих рудниках. Там составляются и проигрываются состояния, вспыхивает резня, разыгрываются уголовные драмы. Я описал все это. Хейль исправлял мою рукопись, но это неудивительно, - я учился писать в лесу, столом мне служило седло, а уроками - беззубая воркотня бродяги Хименса, когда он бывал в хорошем расположении духа.