– Необходимо ее найти, господин комиссар... Просто необходимо!

Ах эти бедные дорогие вдовцы! Я адресую им сочувствующий взгляд. Без своей китихи они пропащие люди. Их жизнь пуста. Надо признать, что матушка Берю занимает в ней немало места. Думаю, что они вынуждены сменять друг друга, чтобы вызвать у нее экстаз. Покорить Анапурну и то легче!

Парикмахер пахнет нефтью. Конечно же, нефтью фирмы «Ханн» плюс лосьон, плюс бриллиантин «Красный цветок»... Он роняет слезы, пахнущие жасмином, а когда чихает, создается впечатление, будто он преподносит вам пучок гвоздик.

– НАША бедная Берта... – жалобно произносит этот стригаль. – Что могло с ней случиться, господин комиссар?

– Ты предупредил службу розыска? – спрашиваю я у Тучного.

Здоровило трясет головой:

– Ты что, болен? Как это ты себе представляешь? Чтобы я, полицейский, расхныкался перед своими собратьями, что вот, мол, от меня смылась моя половина?

Его половина! Берю преуменьшает... Скажем, его три четверти, и не будем об этом больше говорить.

Нас обрызгивает скрипичная блевотина, извергающаяся из праздничного зала. Если верить отпечатанной программе, это старшина Петардье исполняет песню «Пусть плачет моя душа» – нежную песню из трех куплетов и одного протокола допроса. Ее раздирающая мелодия (для нормально устроенных барабанных перепонок) усиливает волнение обоих вдовцов.

Я сдерживаю улыбку, затем стараюсь принять официальный вид.

– Итак, господа, кто из вас двоих видел мадам Берюрье последним?

– Альфред, – заявляет Толстяк, нимало не колеблясь и не смущаясь.

– Рассказывайте, – кратко говорю я чемпиону по заточке бритв.

Он чешет свой затылок осторожным указательным пальцем.

– Я... э... так вот, понедельник-это мой день...

– Знаю, день вашей славы...

При этих словах господин цирюльник теряется... Имея интеллектуальный уровень явно ниже уровня моря, он все же улавливает глубокое презрение в моих сарказмах.