Но ведь когда человек влюбляется, он ни о бессмертии, ни о смерти не думает, он просто любит. Выходит, любовь — это все-таки просто инстинкт продления рода, прячущийся под разными масками наших желаний? И мы — заложники этого инстинкта?.. Ведь именно любовь доказывает бессилие человека перед собственной природой…

Любовь доказывает не бессилие, а равенство человека своей природе и вместе с тем нетождественность ей, многоуровневость человеческих натур…

Долгие годы работы с людьми, ставшими жертвами любовных потерь, убедили меня, что шансы перенести это испытание и жить дальше плодотворно, обрести новый смысл, новое счастье — и шансы погибнуть или опуститься, сдаться энтропии — в среднем относятся как 51 к 49. Иначе говоря, контрольный пакет акций все-таки за человеческим духом.

Но человека часто приходится дополнительно убеждать в том, что в кулаке судьбы всегда зажаты по меньшей мере две спички: и длинная, и короткая. Надо только суметь разжать этот кулак и совершить открытый, осознанный выбор.

«Мы не находим никакого соотношения между силою любовной страсти и значением потомства. Самая сильная любовь весьма часто Бывает не разделенною и не только великого, но и вовсе никакого потомства не производит. Шекспир, как и прочие великие люди, родился не от Безумно влюБленной пары, а от заурядного житейского Брака…

Владимир Соловьев

— Для продолжения рода было бы достаточно просто физического влечения, страсти. Зачем же тогда нужна любовь?

Не является ли любовь цементом для скрепления судеб родителей — для передачи потомству не только физической наследственности, но и «духовных генов», слепка индивидуальной культуры, носителем которой является каждый человек?

— Похоже, Татьяна, вы сами ответили на свой вопрос, но придется вас дополнить.

Любовь — я имею в виду и самый широкий, и самый высокий смысл этого понятия — нужна вовсе не только тем двоим, которые любят друг друга, и не только тому, кто любим, будь это муж или жена, любовник или любовница, или собственное дитя.