Значит, теперь уже все равно? Так кричим же!
И Сурок крикнул глухим, перехваченным тоской голосом:
- Да здравствует родина! Да здравствует свобода!
Как бы говоря сам с собой, ответил Мистер:
- Вот история!.. Кажется, придется сдохнуть.
Он в промежутках между своими и вражескими выстрелами думал торопливо и беспокойно о том, что умирает, еще не зная хорошенько, за что: за централизованную или федеративную республику. Так как-то сложилось все наспех, без уверенности в победе, среди жизни, полной борьбы за существование и политической агитации. Думать теперь, собственно говоря, не к чему: остается умереть. Воспоминание о том, что оружие случайно попало ему в руки, ему, желавшему бороться только с помощью газетных статей, теперь тоже, конечно, ни к чему. Все брали. Сломали витрину и брали, дрались, хватали жадно, наперебой. Потом многие бросили тут же, едва отойдя несколько шагов, великолепные ружья и сабли, взятые ими неизвестно для чего.
Стиснув зубы, закурить дрожащими пальцами папиросу и стрелять - это последнее.
И Мистер зачем-то спросил:
- Как вы думаете, который теперь час?
- Час? - Сурок посмотрел на него блуждающим, испуганным взглядом. - Я думаю, что этого не следует знать. Все равно.
И крикнул с остервенением, нажимая курок:
- Свобода! Ура-а!..
Звонкая, светлая тишина.
- Они окружают дом, - говорит Мистер, вздыхая. - И уморят нас.
- Они побоятся войти.
- Почему вы это думаете?
- Я чувствую... Привезут пушку и разнесут нас, как мышей.
- А-а! - удивленно говорит Барон, инстинктивно прижимаясь к стене. Пуля ударила в потолок, раздробила лепное украшение, и кусок гипса, с полфунта весом, упал рядом с его головой.
- А я думал, что спрятался!..
Мистер смотрит на него взглядом, выражающим представление о себе самом, раненном и лежащем врастяжку так же, как этот костлявый, длинный юноша с голубыми глазами. Барон улыбается, закрывает глаза и сейчас же открывает их. Смотреть легче и не так страшно. Скоро ли спасут их? Несомненно, несомненно спасут, но кто? И когда? Вот этого-то никак нельзя понять.