Не давая покоя своему мозгу, я извлекаю из памяти годы детства, постоянные стычки с ребятами, жившими за высокими стенами монастыря, ничем не мотивированные драки с ними - просто они и я были из разных ватаг и каждая стремилась утвердить свое верховенство. Задирой я не был, скорее застенчивым, однако с каким-то мистическим, безудержным влечением несколько раз участвовал в этих стычках.

Помню себя и в других дворовых компаниях - голубятников, стиляг, хулиганов, но нигде надолго не оседал, стараясь утвердиться в чем-то другом. Наиболее упорные в своей заносчивости сверстники не умели вовремя "выйти из игры", а самые задиристые оказывались порой на скамье подсудимых; меня же словно что-то удерживало от стремления к подобным острым ощущениям. Пересиливала, думаю, тяга к тому, чтобы расширять горизонты своего восприятия, набираться новых впечатлений, обращаться с людьми, которые дают пищу уму и душе. Наверное, свою роль сыграла тут и музыка, заниматься которой побудили родители - она делала меня неравнодушным к красоте и гармонии, заставляла воспринимать ее не только органами слуха, но ощущать звуки всем своим существом...

Мать моего отца умерла, когда ему не было и двенадцати. На руках деда остались шестеро детей. Голод свирепствовал в стране, иногда по целым дням в рот не попадало и кусочка хлеба, но все же братья и сестры не скатились на легкую дорогу воровства. Дед держал их в строгости, был золотоискателем, любил свое дело, но удача старателя изменчива. Мой предок упорствовал и всегда повторял: "Ничего, земля в долгу не останется, она должна когда-нибудь рассчитаться с челове-ком!" Так и вышло. Однажды кто-то из местных старожилов пришел к деду домой, попросил запрячь лошадь и поехать с ним на гнилые озера. Долго кружили они вокруг сопок, пока нашли то, что нужно - озеро, заросшее камышом и затянутое слоем ила не менее чем на два метра. "Сумеете откачать воду из этого болота, возьмете большое золото, сказал старик уверенно. - До революции здесь начинали французы, но не успели, а местные про эти места забыли".