Итак, в институте она побывала, а вот куда и почему направилась потом – оставалось загадкой.

– … со стоячим воротничком. Ты меня слушаешь?

– Конечно. – Соврала я. Пора брать себя в руки и заняться тем, ради чего я сюда пришла.

Остаток вечера превратился в один бесконечный шопинг. Янка перемерила столько курток, что у меня рябило в глазах. В конце концов она решила купить ту, что приглянулась ей в самом первом магазине и осталась весьма довольна своим выбором.

Ни этот день, ни последующие шесть, не принесли никаких вестей об Оксане. Ее родители совсем пали духом, особенно мать. Она почти все время плакала и, хуже того, начала обвинять себя в том, что настояла на поступлении Оксаны в мединститут. Мне было сложно успокоить ее, так как возразить было нечего. Идея принадлежала ей, хотя никто не подозревал подобного исхода.

В милиции, наконец, соизволии принять заявление, но поиски, если они вообще велись, не дали никаких результатов.

Положение стало еще хуже, когда в среду вечером Тобик уселся посреди большой комнаты и завыл, громко и жалобно. Отец Оксаны побледнел, а мать схватилась за сердце. Я подхватила щенка и поспешно унесла в другую комнату. Прижав к себе пушистое дрожащее тельце, я упрашивала его замолчать. Поначалу Тобик визжал и отчаянно брыкался, затем притих и только тихонько поскуливал, глядя на меня огромными печальными глазами.

Я принялась тихонько покачивать его, шепча:

– Все будет хорошо, малыш. Твоя хозяйка обязательно найдется. Обязательно. Поверь мне…

Плохо, что сама я в это уже не верила.

Бориса я все эти дни избегала, да и времени отвечать на его звонки у меня не было – я торчала у соседей с утра до вечера. Я так часто звонила в больницы и морги, что в некоторых меня начали узнавать по голосу, но помочь ничем не могли.