А что за день! Лежать после такого пиршества ничком на траве, насытившись, как звери, укрывшись от всего, кроме солнечного света; лежать так неподвижно, что целые тучи серых куликов безбоязненно садились рядом с ними, а всего в нескольких шагах из тины вылезала лоснящаяся бурая ондатра! Они чувствовали себя частицей первобытной жизни на земле и в воздухе. Блаженный покой не заглушил, впрочем, их хищнических инстинктов: когда в воде мелькало черное пятно - по словам индейца, тюлень, - когда рыжая лисица, бесшумно двигаясь, подстерегала выводок неоперившихся крякв, когда на мгновение показывался лось и спускался к краю болота, - все это взвинчивало их напряженные нервы и подстрекало к увлекательной, но безрезультатной охоте. А когда - слишком рано - наступила ночь, они вповалку улеглись вокруг теплой золы костра, под низким сводом вигвама, построенного из сухого ила, камыша и плавника, и, вдыхая смешанный запах рыбы, дыма и теплых, соленых испарений болота, мирно уснули. Далекие огни поселка один за другим погасли; вместо них появились звезды,очень большие и безмолвные. На ближайшем мысе залаяла собака, ей откликнулась другая, подальше от берега. Но пес Джима, свернувшийся у ног хозяина, не отзывался. Какое ему дело до цивилизации?

Утром Боб Скиннер испытал некоторый страх перед последствиями своего поступка, однако его решимость остаться не ослабела. Но тут Ли Ти вдруг стал возражать:

- Пускай твой все-таки велнется. Твой сказать дома, лодка пелевелнуться велх дном... твой много плыть до кустов. Всю ночь кустах. Дом длинный путь... Как доблаться? Понятно?

- Ружье я оставлю здесь, а папе скажу, что, когда лодка перевернулась, ружье пошло ко дну, - с воодушевлением подхватил Боб.

Ли Ти кивнул.

- А в субботу я возвращусь и принесу еще пороху и дроби, а для Джима бутылку виски, - возбужденно продолжал Боб.