- Моряк!
- Идет моряк!
- Вот моряк!
- Смотрите - моряк!
Кузины побеждены, и гимназисты в рыжих брюках получают отставку. Затем творится что-то необычайное, возможное только во сне, - дикое сплетение образов, темное и светлое, страх и радость...
Страшный удар в голову, способный раскроить менее крепкий череп, вернул Синявского на пароход "Вегу", к окну машинного отделения. Он вздрогнул, выругался и застонал. Боцман ехидно смотрел на него, потирая ушибленные пальцы. Голова ныла, как обваренная, в глазах плавали золотые мухи.
- Синявский! Нельзя спать на вахте! - прошипел боцман. - Это вы дома можете, что вам угодно, а здесь - море!
- Вы... вы чего деретесь? - хныкнул Синявский. Губы его дрогнули, из глаз хлынули слезы. - Как вы смеете? - всхлипнул он, трясясь от холода и бессильной, пугливой злости. - А? Чего вы?! Я вам покажу. Я...
Лицо боцмана по-прежнему сохраняло счастливое выражение. Он ненавидел учеников. Сделав усилие, мучитель нахмурил брови; его бегающие, мохнатые глазки сверкнули и замерли.
- Ну, ну! - сказал он, зевая. - Вот плачете теперь, а я вас хотя бы пальцем тронул. Да! Как это так - спать?! Ступай, жалуйся! - вдруг закричал он, наливаясь кровью. - Пшол, шушера! Иди, ябедничай!
- И пойду! - взвизгнул Синявский, давая волю слезам и размазывая их по лицу. - Вы что себе думаете? Вас оштрафуют, вот! Ишь, какой красивый!