пустилась вниз.

На берегу она увидела небольшую худенькую девицу, сидевшую возле затасканной сумки. Заслышав шаги, та оборвала песню и с опаской посмотрела на Машу:

- Ты чего?

- Ничего... Так!

- А-а! - протянула та, по-видимому, удовлетворённая ответом.

Тогда Маша спросила:

- Это ты сейчас пела?

- Я.

- А ты кто?

- Я - Ленка, - горделиво ответила та. - А что такое?

- Да ничего. Просто поёшь здорово.

- Я, сестричка, всякие песни знаю. На станциях по эшелонам иногда петь приходилось. Разные там песни. "Алёша-ша" или "Яблочко". А можно и "Интернационал". Но на такую музыку сейчас спрос небольшой. Разве какой-нибудь важный комиссар захочет...

Помолчали.

- А сюда ты зачем пришла?

- Крёстная у меня тут, бабка Онуфриха. Я думала хоть с месяц отожраться. Куда там! Чтоб, говорит, тебя через неделю, через две здесь не было!

- А потом куда?

- Куда-нибудь. Где лучше.

- А где лучше?

- Где? Если бы знать, тогда что! Найти надо.

- Приходи утром на речку, Ленка. Раков ловить будем!

- Не соврёшь? Обязательно приду! - очень довольная, ответила та.

Проскочив через калитку, Маша осторожно пробралась на тёмный двор и заметила сидящую на крыльце мать. Она подошла к ней и, потянувши за платок, сказала серьезно:

- Ты, мама, не злись... Я нарочно долго не шла, потому что Головень меня здорово избил.

- Мало тебе! - ответила мать, оборачиваясь. - Не так бы надо...

Но Маша слышит в её словах и обиду, и горечь, и сожаление, но только не гнев.

- Мам, - говорит она, присаживаясь с ней рядом, - я есть хочу. Как собака. Неужели ты мне ничего не оставила?..

Пришла как-то на речку скучная-скучная Маша.

- Убежим, Ленка! - предложила она. - Закатимся куда-нибудь подальше отсюда, честное слово!

- А мать что?

- Что мать?.. Головень злой ходит, пристаёт. Из-за меня мамку и Топа гонит.