Но прежде я укажу вам вещь, какую единственно угрожали разбить щипцы, единственно - потому, что на каминной доске более ничего не было.

Я говорю о небольшой фарфоровой статуе, изображавшей бегущего самурая, с рукой, положенной на рукоять сабли. Нечего говорить, что японцы вообще неподражаемы в жизненности этих своих изделий.

Желтое лицо с острыми косыми глазами и свисавшими кончиками черных усов, под которыми змеилась тонкая азиатская улыбка, так естественно отражало угрожающее движение тела, что хотелось посторониться. Он был в шитом шелками и золотом кимоно. За драгоценным поясом туго торчали две сабли. Левая нога, с отставшей от туфли пяткой, была как раз в том вытянутом положении, какое видал я в пьесе "Куросиво", где японский артист, пав, ловит бегущего врага за ногу.

Более нечего сказать об этой небольшой статуе, - уже мое внимание было отвлечено коротким и странным разговором.

- В конце концов, это - ребячество, - сказал мужчина, сев рядом с той, кто продолжала смотреть на самурая с задумчивой насмешливостью. - Ее можно убрать, Эта.

- Нет. - Женщина засмеялась, выразив смехом что-то обдуманное и злое. - Он хотел, чтобы подарок стоял здесь, в этой гостиной. Тем более, что он связал с ним себя.

- То есть?

- Но, боже мой, пусть он смотрит, если ему так хочется, на меня с тобой глазами этого идола. Впрочем, ему никогда не везло в подарках; он покупает то, что нравится ему, а не мне.

- Не это же он хотел сказать?

- Тебе ли упрекать меня, Дик? Но я часто не знаю сама, что делаю, я слишком люблю тебя и ненавижу его. Но он скоро, - о! - слишком скоро, вернется!

- Не думай, Эта. Пока мы вместе - сейчас.

- Но он сумел отравить это "пока". - Она взяла сумочку, где лежало письмо, расправила его на коленке и, подняв, стала читать тем тоном, каким читают газету: