Вокальный педагог Миша Вольпи приходил каждый день. Занятия продолжались по три часа. Алла до смерти не забудет первую распевку — Миша поставил ее в студии, у рояля — ах, Любин белый рояль, белый кит, плывущий через время! — крикнул: «Открой рот шире, как можно шире! Будто у тебя яблоко во рту!» — и ударил по клавишам, извлекая мажорный веселый аккорд. «Яблоко или что другое», - подумала Алла, веселясь. По приказу Миши она пела сначала: «А-а-а», - потом: «У-у-у», - потом: «Ия-а-а, ия-а-а, ия-а-а». «Как осел», - развеселяясь все больше, думала она. Обнаружилось, что у нее хороший голос и хороший слух. «Правда, камерный голосок, — сокрушался Миша, — не особо сильный, оперный зал ты не возьмешь, но для микрофона мы тебе голосишко вытащим!» Когда Миша подошел к ней и положил руку ей на живот, на низ живота, она отпрянула и ударила его по руке ребром ладони. «Ты, каратистка, — беззлобно сказал Миша. — Это, между прочим, я к тебе не пристаю, дурочка, а объясняю, как певцу дышать. Откуда поют. Вот отсюда, — и он чуть сильнее нажал ей на низ живота. — Баба поет маткой, понятно?.. Набери сюда воздуха побольше, в живот, и выдыхай его в голову, в лоб, в затылок. Представь, что ты воздушный столб и вся вибрируешь». Он не убирал руку с ее живота, и Алла чувствовала странное возбуждение, как перед соитием. Она послушно делала все, что говорил ей Миша. «Я внук Лаури-Вольпи! — гордо сообщал он. — Мой дед воспитал великих певцов!» Алла спрашивала его: а вы сами, Миша, где-нибудь поете? «Я пел в хоре Большого театра, — выпятив грудь, отвечал Миша. — А теперь попробуем распеться наверх, до верхнего „до“. Посмотрим, может, ты колоратура!»

Она — колоратура. Люба была — колоратура?.. Люба поливала со сцены будь здоров. Люба играла голосом, как кошка с клубком. Люба сшибала голосом сердца. А у нее — голосишко. Обман обнаружат. Ей надают по шее. Ей, уличной шалаве с Казанского.