- Requiem aeternam... Выходит, даже по чарочке не поднесут? - спросил вполголоса стражник по прозвищу Толстый Гийом у помощника коменданта Лалэна. А две пленные принцессы старались не проронить ни слова, боясь выдать свою великую радость. Конечно, в этот день во многих церквах Франции многие люди искренне оплакивали кончину короля Филиппа, но большинство не сумело бы даже объяснить, какое именно чувство источает из глаз их слезы: просто они хоронили короля, под властью которого жили, и вместе с ушедшим королем ушла их молодость. Но не в тюрьме Шато-Гайар следовало искать подобных чувств. Едва лишь заупокойная месса окончилась, Маргарита Бургундская первая шагнула к коменданту. - Мессир Берсюме, я желала бы поговорить с вами о весьма важных предметах, касающихся и вас лично, - произнесла она, пристально глядя ему в глаза. Когда Маргарита Бургундская погружала свой взгляд в зрачки тюремщика, он всякий раз испытывал непонятное смущение, а сегодня и подавно. Берсюме невольно потупил глаза. - Я выслушаю вас позже, мадам, - сказал он, - только обойду дозором крепость и сменю караул. Потом, обратясь к своему помощнику Лалэну, приказал ему препроводить принцесс обратно в башню и, понизив голос до полушепота, велел вести себя сугубо осторожно. В башне, служившей узилищем Маргарите и Бланке, имелось всего три высоких круглых залы, расположенных друг над другом и схожих до мелочей, в каждой был камин с колпаком, сводчатый потолок покоился на восьми арках; комнаты эти были связаны между собой винтовой лестницей, проложенной в толще стены. В нижней зале дежурила стража - та самая стража, которая доставляла капитану Берсюме столько тревог и забот, которую приходилось сменять каждые шесть часов и которую, к великому его ужасу, в любое время могли подкупить, ввести в соблазн или одурачить. Маргариту держали в зале второго этажа, а Бланку - третьего. На ночь запиралась крепкая дверь на середине лестницы, разделявшая покои принцесс, в дневное же время им было дано право общаться между собой.