Широкое лицо Оле Эриксена выразило полную растерянность.

Увы, это была правда. За спиной у нас осиное гнездо, а остановиться в Коллинсвиле - значит сунуть в это гнездо голову.

- У каждого чертова грека ружье, - весело сказал один из матросов.

- Да еще нож в придачу, - отозвался второй.

Теперь уже застонал Оле Эриксен.

- И зачем только шведский человек, как я, совать свой нос в чужие дела, будто обезьяна! - пробормотал он про себя.

Пуля щелкнула по корме и пролетела над правым бортом, жужжа, как разозленная пчела.

- Остается только пристать к берегу, бросить "Мэри-Ребекку" и удрать, - сказал веселый матрос.

- Бросать "Мэри-Ребекку"? - воскликнул Оле Эриксен с непередаваемым ужасом в голосе.

- Дело ваше, - отозвался тот. - Только я хотел бы оказаться за тысячу миль отсюда, когда эти парни взберутся на борт. - И он указал на беснующихся греков, которых мы продолжали тащить за собой.

Мы как раз поравнялись с Коллинсвилем и, вспенивая воду, прошли так близко от пристани, что до нее можно было добросить камень.

- У меня одна надежда, что ветер продержится, - сказал Чарли, украдкой поглядывая на наших пленников.

- А что нам ветер? - уныло спросил Оле. - Скоро река нельзя пройти, и тогда... тогда...

- Тогда мы заберемся в глухие места и попадем в лапы грекам, добавил веселый матрос, пока Оле раздумывал над тем, что случится когда мы дойдем до истока реки.

Мы подошли к тому месту, где река расходилась на два рукава. Налево было устье реки Сакраменто, а направо устье реки Сан-Хоакин. Веселый матрос прополз вперед и перебросил фок, а Чарли взял право руля и мы свернули направо - в устье реки Сан-Хоакин. Попутный ветер, который гнал нас вперед на ровный киль, теперь задул справа по борту, и "Мэри-Ребекка" так резко накренилась влево, что, казалось, вот-вот опрокинется.