И все же именно он, человек, остается душой, сердцем и совестью комбинации "летчик-машина". Да, так: он - ее совесть! Ивашин отпустил офицеров. Оставшись вдвоем, генерал и Андрей еще долго говорили о том, чего ни тот, ни другой не хотели выкладывать при других. Андрей мог спорить, не роняя авторитета комдива. И он спорил, уверенный в правильности конструкции капсулы. Однако спор и на этот раз ничем не кончился, потому что генерал, поглядев на часы, сказал: - Ты несправедлив к Семенову: у него поворотливые мозги, он даже остроумный парень. - Он просто недисциплинированный офицер. Вот и все. - Когда я был у него в госпитале, - с усмешкой сказал Ивашин, - он сказал мне кое-что такое... Ах, сукин сын! Если бы и я вместе с тобой не отвечал за то, что он натворил, - простил бы. Ей-ей! Человек, лишенный чувства юмора, без фантазии, без способности расширить видимый горизонт, навсегда заперт в том, что видит. Такому в нашем деле - гроб. Ей-ей!.. Когда они шли по летному полю, Ивашин сказал: - Учи их хватать за уши темную силу, что приводит ко всем несчастьям. - Какие уши? - недовольно отозвался Андрей. - А черт их знает какие! - рассмеялся Ивашин. - И кого хватать - то ли технику, то ли слепые силы природы, то ли самого себя - тоже сразу не объяснишь. В том-то и дело, что каждый в каждом случае должен понять это сам. - И, помолчав, продолжал: - Однажды мальчонкой в деревне понесла меня лошадь. Я, как полагается, босиком, без седла, вместо узды - обрывок веревки. Все существо мое стало величиной с червяка: его можно было уложить в одно слово: "Удержаться!" Я слыхивал, что коня можно усмирить, ухватив за уши. Но ведь до ушей надобно дотянуться. А руки нужны, чтобы держаться за холку. Даже шею-то лошади не обнять - руки коротки. А тут дотянуться до ушей! А они, проклятые, вот они: под самым носом торчат, навостренные. Чувствую: не удержусь. Еще два-три взбрыка - и полечу под ноги коню. Ей-ей, не скажу теперь, как решился: наверное, уж не от храбрости - от страха.