Мартышка испуганно на баке рассказывал:

- И лба не перекрестит. И ничего не боится. И глаза страшные, такие пронзительные и горят. И все читает книжки. И ни разу к обеду офицеров, по положению капитанскому, не звал. И в кают-компанию его никогда не звали. Одним словом, вовсе будто с дьяволом знается! - таинственно прибавлял Мартышка.

- Однако валим, братцы, и к местам! - проговорил боцман, закрывая заседание.

- А я, Иваныч, сейчас попытаю Елисейку... - неожиданно сказал кривоглазый матрос.

- Как?

- А добром, Иваныч.

- Прост ты, Бычков!.. С Елисейкой ни крестом ни пестом... Оглашенный!

- Не говори, Иваныч. Знал такую загвоздку. Был на "Орле" со мной такой же оглашенный. Ругали да били его до точки и вдруг... добром. Он и поворот на другой галц!

- Что ж, попытайся, Бычков... Только зря...

Все поднялись наверх.

Боцман стал обходить палубу и, приглядывая за "убиркой", покрикивал:

- Поторапливай, черти! Не копайсь, братцы, такие-сякие.

И, когда замечал очень подавленные лица молодых матросов, тихо прибавлял:

- До срока не входи в тоску... Духом не падай, матросики!.. Чище валяй... Не жалей суконок...

И в грубоватом голосе боцмана звучала подбодряющая, почти ласковая нотка.

Тем временем Бычков "пытал" Зябликова "добром".

- И команда не верит?.. А ты, Бычков, хоть и по-хорошему пытаешь спасибо и за то, - а зря пытаешь! Не топил я Дианки... Знаешь ты, кто ее потопил?

- А кто?

- По моему понятию, сам капитан и потопил.