Моря, однако же, я сейчас почти не замечаю. Сколь ни совершенна имитация живого, живое совершеннее. И глядя на распластавшееся передо мной совершенство, я отчего-то забываю или стараюсь не помнить, кто она, эта женщина, из какого она мира, что уже было в ее жизни, что еще будет, - и об этом догадываться не хочется. Я более всего хочу, чтобы она не говорила, но она говорит, глядя на меня сквозь ресницы.

- Вы уродливы? Искалечены? Или растатуированы?

- Почему?

- Не люблю шрамы и татуировки.

- А есть мнение, что шрамы красят мужчину, тем более что...

- А вы можете говорить без придаточных предложений? И если у вас нет шрамов и татуировок, можете раздеться и устроиться.

Рядом с ней свободное место. Только на одного человека.

- Я неуродлив и без особых примет, но все же боюсь попортить пейзаж.

- Смотрите, - вдруг говорит она, - сегодня море мраморного цвета!

- Разве? - возражаю задиристо. - По-моему, оно сегодня мыльного цвета, словно вытекло из мировой бани.

Она резко поднимается, брови-стрелы в самое мое сердце.

- Если будете говорить гадости, полетите за борт!

Валера заметно оживлен.

- Уж так прямо и за борт! Я ведь как-никак гость, а не персидская княжна.

- Хамская песня. С детства ее ненавидела. И никакой он не бунтарь, этот ваш Стенька, а просто бандит и хам!

Лично я тоже не в восторге от "донского казака", но все же не спешу соглашаться с Людмилой. Я хотел бы вернуться к интересующей меня теме.

- Между прочим, - говорю, - не мешало бы навестить мать. Нужна масса всяких мелочей, и питание там дрянное.

- А вы откуда знаете? И вообще вы не мент случайно?

Глаза ее холодны и колючи. Я их знаю. Такие глаза бывают у классовой борьбы. Они бесполы, как беспола ненависть.

Про ненависть и спрашиваю:

- ...вы еще так молоды. Откуда она у вас?