- Папа больной... Он не помнил, что делал. - Виктор захлебывался слезами. - Там Люда... мама. Может, они еще живы. Остановись... Ты должен! Там кровь. Я боюсь... Они убьют папу. Куда я тогда?

На сдавленные вскрики Виктора тайга отзывалась глухим, осторожным эхом.

- Слушай! - зло сказал Тимофей. Он навалился всем телом на Виктора, заломил ему руки. - Молчи! Не то придушу. Едем к нам. Больше некуда. И молчи. Молчи!

Он на разные лады вбивал в уши Виктору эти слова, томясь жалостью к нему. Убеждал, что иного пути нет, что они оба погибнут, если вернутся сейчас в зимовье. А Виктор не слушал Тимофея и все пытался выскользнуть из-под него.

В борьбе Тимофей не заметил сразу, что сани стоят на месте. А когда это понял - увидел, как Буланка, будто кланяясь, повалился на передние ноги, судорожно ткнулся мордой в снег.

- Буланка! - Тимофей, оставив Виктора, выскочил из саней, кинулся распускать супонь на хомуте. - Буланка, я сейчас...

И с ужасом сообразил, что все напрасно. Ломаясь, затрещала оглобля. Дуга задралась концами вверх...

Тимофей стоял потупясь. Ему тяжело было глядеть, как мучается Буланка.

Но ждать нечего. Идти пешком? В ночь, в таежную глушь, в палящий мороз? А что делать? Надо уходить скорее, скорее...

- Идем, - сказал Тимофей, наклонясь к Виктору. - Мы же пообещали быть как братья. Ну?

- Нет, вернемся. - От холода у Виктора постукивали зубы. - Я не могу...

- Тогда уйду один, - с угрозой сказал Тимофей. - Нельзя нам здесь оставаться. Возьми мою шапку.

- Нет...

- Ну, как знаешь, я пошел, - сказал Тимофей.

Потянул еще раз Виктора за руку. Отпустил. И больше не оглядывался, хотя долго еще слышал голос Виктора:

- Тимка-а-а!.. Вернись!

Промятая в целинном снегу двумя десятками проехавших подвод дорога за ночь смерзлась, окоченела неровно. По узким, глубоко прорезанным полозницам идти было тяжело. Тимофей оступался, падал. Часто прислушивался: нет ли погони?