Он сильно качнулся, тяжело перевел дыхание. Тимофей скосил глаза и увидел около стола на скамье лежащую молодую женщину в меховой шубке. Правая рука женщины мертво свисала почти до полу. Женщина тихо стонала. А к ней теперь ластилась, прижималась и горько всхлипывала та же красивенькая, беспомощная девочка.

- Вот... видишь?.. - заговорил снова капитан Рещиков. - Тиф... И я тоже совсем уже скоро... Ты пойми... А мы ведь люди... И эти солдаты мои... тоже все люди... Жить хочется каждому... Прошу тебя... Мы ошиблись. Не та дорога... Выведи, парнишка, выведи... - И, перебарывая томящую слабость, вдруг выпрямился, выкрикнул начальственно: - Куцеволов! Опустите свой маузер! Приказываю!..

Он поманил Тимофея к себе поближе. Сник опять.

- Ты выведешь, парнишка?..

- Выведу, - твердо сказал Тимофей.

По-другому он не мог ответить этому капитану. Тоже ведь человек. И эта больная женщина. И эта напуганная девочка.

Куцеволов неохотно вкладывал свой тяжелый маузер в деревянную кобуру. С угрозой, еще большей, чем прежде, сказал:

- Ну, смотри, стервенок! Если вздумаешь разыграть из себя Ивана Сусанина...

Тимофей не знал, кто такой Иван Сусанин, никогда не слышал о нем, но догадался, что мог подумать горбоносый. А Куцеволов, презрительно перекосив рот, через плечо кинул убивающий, полный ненависти взгляд на капитана Рещикова.

- Альтруист паршивый... Чернокнижник! - как самое стыдное ругательство, выговорил он.

Вот это Тимофею было совсем непонятно.

И тогда непонятно.

И после, в середине глухого таежного пути, когда Куцеволов повторил эти слова, заворачивая верховых назад по укатанной санями дороге. Вздыбив коня, поручик издали погрозил Тимофею согнутой в кольцо витой плетью, словно бы говоря: "Знаю, стервец, ведешь неверной дорогой!" А повернувшись к капитану, зло выкрикнул:

- Ну и погибай здесь, в снегах! А я еще поживу!