Он прилежно учился. Читал, зубрил до отупения и боли в голове. Запоминал.

Он повиновался, слепо, беспрекословно. Старшему брату, у которого служил помощником; начальству, пусть даже самому мелкому; дворнику, стражнику, полицейскому комиссару; государю, всем слугам его.

И в конце концов добился самостоятельности - получил место учителя в предместье Лихтенталь, в квартале с заманчиво звучащим именем Химмельпфортгрунд, что по-русски означает - У врат рая.

Теперь это было, как никогда, кстати. Год назад в жизни Франца Теодора произошло событие, грозившее разрушить все, что создавалось с таким долготерпением и трудом.

Как ты ни осмотрителен, как ни рассчитываешь и вымеряешь каждый свой шаг, а в двадцать лет не мудрено оступиться. Особенно если вмешается природа. А она никогда не упустит своего.

В 1785 году Францу Теодору Шуберту пришлось жениться. А в том же 1785 году у него родился первенец - сын Игнац. Потому ему и пришлось жениться.

В таких случаях выгоды ожидать не приходится. Партия, разумеется, оказалась не лучшей. Мария Элизабет Фитц служила в людях - кухаркой. К тому же она была на семь лет старше мужа.

Мария Элизабет не принесла мужу денег. Откуда ей было их взять? Отец ее был слесарем, родословную ее составляли кузнецы, слесари, оружейники мелкий рабочий люд, кое-как пробавлявшийся в жизни своим ремеслом и огородом.

Единственное, что Мария Элизабет получила в наследство от предков, вошедшую в плоть и кровь привычку трудиться. Не глядя на часы и усталость.

Ранним утром, когда за окном еще сереет предрассветная мгла, она, никем не взбуженная, а лишь следуя зову внутреннего голоса, вскакивала с постели. Разом, рывком, не нежась после сна. И, наскоро помолившись богу, принималась за работу. А за полночь, когда все уже спали, ложилась в постель. Чтобы тут же заснуть и спать без снов до утра.

Оттого в доме, где каждый грош был на счету, все блестело. Тут не было и тени запущенности, неряшливости - столь частых спутников бедности. Медная утварь рдела, как новенькая, полы белели, будто их только что обстругали, сюртук мужа отливал синеватой чернотой, словно вороново крыло, и Франц Теодор, как ни старался, не мог найти на сюртуке ни единой пушинки.