– Это ты, душенька? – спросила из глубины подвала Лягусик.

– Я, солнышко!

– Чаек пить будешь?

– Потом немного. Видишь, погода какая хорошая! И видимость замечательная!

– Да что ты говоришь!

Моя подруга и почти сестра Лягусик, вместе с которой мы занимаем этот угол подвала, поспешила навстречу, снимая фартучек с кружевной оборочкой.

Вместе мы вышли и поднялись на четвертый этаж к бабушке Агнессе Софокловне. Бабушка была старой породы – летом ходила в черных нитяных перчатках и с ридикюлем, а в ридикюле был театральный бинокль времен императрицы Марии Федоровны. Агнесса Софокловна считала, что пенсне женщину старит, а очки не признавала, потому что их придумали большевики. Конечно же, у нее были шляпки и болонка. Я бы эту болонку живо приучила к дисциплине, но не хотела ссориться с Агнессой Софокловной, потому что при необходимости брала у нее напрокат бинокли. Кроме театрального, она их имела еще несколько, в том числе морской, доставшийся от кого-то из родственников, служившего в годы японской войны на крейсере «Варяг» и очень вовремя угодившего в береговой лазарет из-за приступа аппендицита.

Сказав старушке комплимент, Лягусик получила на часок-другой бинокль, и мы бодро полезли на чердак.

Во многих московских домах чердаки уже стали обитаемыми – то есть, оттуда прогнали бомжей и, отремонтировав, назвали мансардами. Но наш еще держался, а бомжей там почти не водилось. Когда появились первые, я так с ними управилась, что по какой-то тайной бомжовой почте всем окрестностям стало известно – сюда лучше не соваться.

Мы забрались через люк, прикрыли его за собой и подошли к окну, которое снаружи выглядело, как рама старинного зеркала, все в лепных цветочках и ягодках, а также развесистых листочках. Раньше даже доходные дома по фасаду украшали лепниной, а уж каменных львов в столице вообще было – завались. Агнесса Софокловна до сих пор их со слезами вспоминает. Сидя на таком льве, она в шестнадцать лет целовалась с красавцем-гусаром.