Опять вошел пристав и заученно проговорил:

- Скоро придут за вами большие бояре.

Унгерн прикусил губу, чтобы сдержаться, а сдержавшись, поблагодарил за это бога и, раскрыв табакерку с портретом Густава-Адольфа на крышке, протянул приставу.

Пристав поклонился, но табака не взял:

- Оскорбляют бога ныне люди всеми их членами: глазами, ртом, руками и прочими, один нос не участвует, и изобрел человечий злой умысел - табак, дабы через него и нос был участником в грехе.

"Сие есть ханжество!" - чуть было не выкрикнул Унгерн и поблагодарил бога, что сдержался.

Под окном послышался чей-то окрик, что-то круто осадил коня. Вслед за тем в покои вбежал запыхавшийся толмач, трижды крикнул: "Едут!" - стал уговаривать штатгальтеров, чтобы вышли они боярам навстречу.

Накинув струящийся синевой атласный плащ, Броман сухо ответил:

- В резиденции царя обязанность свою мы, послы, знаем и поступим сообразно с нею.

Штатгальтеры не спешили, всячески оттягивая время, дабы не унизить величие короля Густава-Адольфа, Броман медленно прицеплял шпагу к золотой перевязи, а Унгерн встряхивал широкополую шляпу, придавая перьям большую пышность.

Толмач и пристав выходили из себя, блюдя честь царя, мысленно обзывали великих господ послов "гусаками свейскими". Штатгапьтеры спесиво покинули покой и встретили множество бояр, назначенных для почетного приема представителей державных особ, ровно на середине лестницы. Выступил вперед именитый Голицын в шапке красного бархата с собольей опушкой, острым взглядов смерил штатгальтеров с головы до ног и надменно произнес:

- Великий государь и царь и великий князь Михаил Федорович, всей Великой и Малой и Белой Руси самодержец, приказал вам прийти к нему.

Отдав поклон, послы двинулись к выходу. За ними следовала свита в серо-синих плащах.