Когда спрашиваешь об этом нашего либерального идеалиста-интеллигента (иной раз даже министра), он начинает заикаться и нести ахинею. Дескать, «в тени старых структур не вырасти поросли новой цивилизации» или «гусеница, превращаясь в прекрасную бабочку, ведь теряет ножки и проч.» — и тому подобный бред. Какая поросль, какие ножки! Почему о таких простых, обыденных вещах, как птицеводство, вдруг начинают вещать языком столь высоких метафор? Тут что-то не так.

Верным симптомом умолчания является тот факт, что, начиная реформу, ее авторы избежали объяснения с народом. В этом — кардинальное отличие от похожей на нашу польской реформы. Там люди были увлечены идеей разрушения «коммунистической системы» и знали, на что идут. Поэтому теперь, когда действительность оказалась намного тяжелее того, что обещал Валенса, а ему — Запад, шахтеры имеют право кричать президенту: «Лех! Ты нас предал, и мы тебя предадим». А Валенса имеет право говорить: «Запад меня обманул!» (хотя Запад для Польши раскошелился в небывалых для него масштабах).

В аналогичной ситуации в Испании, когда после смерти Франко пошли на либерализацию и конверсию экономики, после длительного диалога был заключен социальный пакт («пакт Монклоа»), под которым в буквальном смысле слова подписались лидеры основных политических сил — и все знали, как будут распределяться тяготы, и роптать потом не было оснований. Но мы-то в России не сможем никого обвинить, что нас предали — нас не сочли нужным даже проинформировать. Наивные политики радуются, что народ всяких каналов волеизъявления лишен. 23 февраля власти даже мягко предупредили, что и демонстрация — последнее мирное средство — нежелательна и в следующий раз она будет, видимо, расстреляна. А к неподкупному сердцу народных избранников-депутатов нашли, видимо, ключик. Как иначе объяснить то благодушие, с которым они согласились, чтобы правительство делало доклад об экономической программе не парламенту России, а Международному валютному фонду?