— В.К. А какие образы нашего тоталитаризма Вы считаете верными?

— С. К-М. Не образы палача. Это — инструмент, он сути не раскрывает (хотя когда мучают людей, все остальное может показаться неважным). Суть нашего тоталитаризма, как я его понимаю, поясню образами кино. Назову три образа. Майор Жеглов («Место встречи изменить нельзя») — он совершенно правильно был назван в «Литературной газете» выразителем идеи тоталитаризма. Преподаватель Криворучко («Подранки»), который бьет ребенка, а потом плачет. Контуженный военрук («Зеркало»), который беззащитен против издевательств маленького интеллигента, еле ходит, но успевает броситься на подкинутую им учебную гранату. Интеллигенция не вняла этому откровению Тарковского, сделанному до перестройки.

— В.К. Но все это образы, связанные с войной, с чрезвычайным положением. А как же выглядел большевизм в благополучное время?

— С. К-М. Похоже, он был к нему не приспособлен и потерпел крах. Были советские люди в целом слишком мягкими, слишком демократами, без кавычек. Чуть полегчало — и они размыли устои необходимого авторитаризма и в семье, и в обществе. Улеглись, как Иванушка, на печи.

— В.К. Вы разочарованы в самой идее демократии?

— С. К-М. Это — трудный вопрос, и можно высмеять любой ответ на него. В проблеме множество слоев. Последние лет тридцать я прожил, мысля как демократ, а сейчас одолели сомнения. И не из-за демократа Глеба Якунина, это мелочь. Все больше возникает подозрений в том, что демократия понемногу тянет человека к фашизму. Разумеется, цивилизованному, без примитивного нацизма. А причина — в вытравлении того, что теологи называли «естественным религиозным органом» — способности чувствовать вечное, свою ответственность перед миром, уважение и любовь. Взамен нарастает тяга к упрощению, к разделению — то, что психолог Фромм назвал «некрофилией».