— Или у рыжего совесть совершенно чиста, или же это чрезвычайно ловкий мошенник! — рассуждал Боб.

В Бруклине рыжий сошел с моста на улицу Фултон и направился на юго-восточную окраину города, пока не дошел до самого бедного квартала. Уже почти два часа продолжалось хождение по улицам Нью-Йорка, и Боб с облегчением вздохнул, когда незнакомец завернул наконец в темный, узкий, глухой переулок и скрылся в каком-то низком проходе на правой стороне улицы.

Прежде всего Боб поинтересовался узнать название улицы, на которую он попал. Невольная улыбка появилась на его лице: этот грязный затерянный переулок, с жалкими, почерневшими домишками, служившими приютами для нищих и всякого рода бродяг, носил громкое название «Цветочная улица».

Кругом не видно было ни души. Только с какого-то чердака доносились звуки старой, расстроенной гармоники. Боб медленно подкрался и скользнул в проход. Он выходил в узкий, грязный двор с несколькими низенькими лачугами, обитатели которых, очевидно, влачили здесь самое жалкое существование.

Но, прежде чем войти во двор, Боб произвел некоторую предварительную перемену в своей наружности. Сняв галстук, а также воротничок и манжеты, он нарочно загрязнил пальто, вдавил кулаком шляпу и прикрепил себе взъерошенную бороду.

Затем, засунув обе руки в карманы брюк, он вошел во двор, насвистывай какой-то избитый уличный напев. Было еще рано и совершенно светло: мало-мальски прилично одетый человек на этом дворе, без сомнения, тотчас же привлек бы к себе общее внимание всех обитателей.

Медленно проходя вдоль расположенных по обеим сторонам двора лачуг, он внимательно заглядывал направо и налево в раскрытые окна. Здесь и там ему представлялась картина убогого нищенства, но рыжего не было нигде видно.

Так он дошел до последней лачуги. Здесь его поразило то странное обстоятельство, что окна ее были наглухо забиты крепкими ставнями, да еще сверх того защищены прочной железной решеткой, точно внутри этого жалкого строеньица хранились какие-то несметные богатства.