Не было видно ни зги, когда я вышел из дому, и ветер дул с такою яростью, что мне пришлось собрать все свои силы, чтобы устоять перед его порывами и идти вдоль берега, покрытого голышами. Ветер гнал мне песок в лицо, причиняя мучительную боль, красный пепел, вылетавший из моей трубки, исполнял во мраке какой-то фантастический танец. Я спустился туда, где с громом разбивались большие валы, и, прикрывая глаза руками, чтобы защитить их от солёных брызг, стал смотреть на море. Я не мог ничего различить, и однако же мне казалось, что порывы ветра доносили до меня какие-то восклицания и громкие несвязные крики. Внезапно, в то время, как я смотрел, я различил луч света, а затем вся бухта и берег моментально осветились ярким синим светом. На борту судна зажгли цветной сигнальный огонь. Судно лежало, опрокинутое на бок, как раз по середине зубчатого рифа, упавшее с размаху под таким углом, что я мог видеть всю настилку его палубы. Это была большая двухмачтовая шхуна иностранной оснастки, лежавшая, может быть, в ста восьмидесяти или двухстах ярдах от берега. Каждая перекладина, верёвка и плетёная частица такелажа резко и ясно выделялись под синевато-багровым светом, который искрился и разливался в самой высокой части бака. За обречённым на гибель судном из глубины мрака выступали длинные катящиеся линии чёрных волн, бесконечных, неутомимых, с причудливыми клочками пены, видневшимися там и сям на их гребнях. Каждая из них, приближаясь к широкому кругу искусственного света, казалось, увеличивалась в силе и объёме и неслась с ещё большею стремительностью, пока с рёвом и нестройным грохотом не бросалась на свою жертву. Я мог ясно видеть около десяти или двенадцати человек моряков, цеплявшихся за ванты. Когда огонь обнаружил им моё присутствие, они повернули свои бледные лица в мою сторону и умоляюще замахали руками. Я чувствовал, что моё сердце восстаёт против этих бедных, испуганных червей.