– И с тех пор ты уже больше не видел Альфа?

– Черт возьми, это самый настоящий допрос. Кстати, случайно не хочешь спросить, как я себя чувствую?

– Естественно. Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно. Отвратительное похмелье. Нечистая совесть.

Полное лицо Молина нахмурилось. Он влил в себя одним глотком остаток из своего особого бокала, словно хотел покончить со всеми остатками радости на этом свете. Потом вытащил из кармана платок и с хмурым видом тщательно вытер усы, потому что на них остались клочья пены.

– Для усатых им следовало бы завести специальные бокалы, – пробурчал он. – Вот оно, нынешнее обслуживание, человека и в упор не видят.

Через минуту он добавил:

– Нет, с тех пор как Альф уехал, я его не видел. Помню, как в последний вечер он лил виски с содовой на одну красотку в ресторане "Операкелларен". Ну, а утром он уехал в Будапешт, бедняжка. Это не шутки, сидеть в самолете и тащиться через пол-Европы, когда у человека похмелье. Может, ему хоть чуточку повезло и он не летел в самолете авиакомпании САС.

– И с тех пор он не давал о себе знать?

– Мы не имеем привычки писать письма, когда делаем репортаж, – с достоинством ответил Молин. – А ты, собственно, чем занимаешься, где ты работаешь? В Вестнике детских садиков? Ну так как, выпьем еще по одному особому?

Спустя полчаса и после двух особых Мартину Беку удалось вырваться от герра редактора Молина, но перед этим ему пришлось одолжить тому десять крон. Уходи, он услышал за спиной голос:

– Душенька, иди-ка сюда! Принеси мне еще один особый.

V

Турбовинтовой "Ил-18", принадлежащий Чехословацким авиалиниям, круто взмыл вверх над Копенгагеном, островом Сальтхольм и серебристым Эресунном.

Мартин Бек сидел у иллюминатора и видел внизу остров Вен с холмиками, кирхой и миниатюрным портом. До того, как самолет повернул на юг, он еще успел заметить, как мимо мола проплывает буксир.