Л. Н. Гумилев получил возможность ознакомиться с трудами «евразийцев» лишь в середине 60-х годов, когда его «Степная трилогия» уже была завершена, а пассионарная теория этногенеза еще только создавалась. Но после знакомства с «евразийством» он полностью разделил «евразийские» взгляды и оценки. Примечательно, что такие столпы «евразийства», как П. Н. Савицкий и Г. В. Вернадский (с первым Л. Н. Гумилев познакомился лично в 1966 году в Праге, со вторым долгие годы находился в переписке), считали Льва Николаевича полноправным членом своей научной школы. В позднейших публикациях эпохи гласности Л. Н. Гумилев сам называл себя «последним евразийцем», бесспорно, имея к тому все научно-методологические и моральные основания [53а].
Действительно, в тесных рамках советской исторической науки Л. Н. Гумилев первым выступил с изложением «евразийской» точки зрения на проблему татаро-монгольского ига, доказывая с фактами в руках, что в истории России никакого ига не было и быть не могло.
И все же, на наш взгляд, абсолютно несправедливо и неправомерно сводить роль Л. Н. Гумилева в борьбе с «черной легендой» исключительно к проповеди «евразийских» взглядов на историю взаимоотношений Руси и Великой степи. Меньше всего Л. Н. Гумилев был эпигоном. «Последний евразиец» творчески синтезировал «евразийские» «предчувствия и свершения» с результатами своих собственных полувековых трудов по изучению этнической истории Великой степи и таким образом превратил собственно «евразийство» из социально-культурологической утопии начала XX века в достаточно обоснованную научную доктрину конца нашего столетия.