— Да больно надо! — Оксана забрала диктофон, отложила в сторону, подальше от папы, и, непримиримо выровняв спину, скрестила руки на груди. — И вообще, можешь не волноваться: никакой малины ты не испортил.

— То есть?

— Куда хочу, туда и пойду. И без всякой охраны. Они ведь мне руки вязать не будут?

— Не будут, радость моя. И ноги — тоже. Они к тебе пальцем не смеют прикоснуться, и ты прекрасно это знаешь.

— Господи, Оксанка, да что с тобой сегодня...

— Хватит, мама! Попили моей кровушки, и будет. Иду куда хочу — и все тут! Что вы мне сделаете — из дому выгоните? Да на здоровье! Уйду с большим удовольствием!

— А куда уйдешь, если не секрет? — деловито уточнил папа.

— Не ваше дело! Куда хочу, туда и уйду.

— Очень приятно, — папа поманил пальчиком притаившуюся в углу горничную Дусю. — Притащи из кабинета мобильник.

— Который?

— В коричневом чехле из крокодиловой кожи.

— Сию секунду...

— Значит, так, — папа, непримиримо выровняв спину (это, вообще, его манера — а дочка просто невольно подражает) и скрестив руки на груди, глянул исподлобья. — Идти тебе некуда. Все, с кем ты общаешься, в курсе, что почем и каким концом потом им достанется. Остается один вариант: вот это идиотское «Народное ополчение».

— Оно не идиотское...

— А я сказал — идиотское! Дебильное — тупоголовое — дегенеративное!! Пока ты с ними общалась по сети и телефону, я терпел. Можешь продолжать и далее в таком же духе, это не возбраняется.

— Вот спасибо!

— Пожалуйста. Но я не допущу, чтобы ты общалась с ними непосредственно, «вживую».

— Да ну! И что ты сделаешь?

— Я их уничтожу...

Тут как раз явилась горничная и притащила телефон.

— Погоди... Что ты имеешь в виду? В смысле — морально?