— Майя, я удивляюсь твоей несерьезности и безответственности. Еще Ромэн Роллан однажды заметил: «Когда в жизни нет иной цели, кроме себялюбивого счастья, жизнь вскоре становиться бесцельной».

— Дурак он — твой Роллан, — безапелляционно заявила она. — Все философы были импотентами, потому и говорили всякую чушь.

— Он писатель.

— Писатели — тоже. Ну их к шутам. Поцелуй меня, Макс. — И её губы сладострастно потянулись к моему усталому телу.

— Нет, нет и нет! — решительно отверг я её очередные притязания, вскавая с кровати и натягивая брюки. — Вам, мадам, не сбить меня с пути добродетели. Твой патрон ждет от меня решительных действий. И я докажу, что он сделал правильный выбор.

— Я тобой горждусь, Макс! — Окунева нехотя встала, накинула на голое тело халат. — Но только как ты раздобудешь этот договор? Мне кажется, что это невозможно.

Я очень удивился её словам. Значит, она не такая уж пешка, как я думал прежде, если посвящена в суть моего разговора с Потаевым. Это надо будет учесть в дальнейшем.

— Секрет фирмы, — подмигнул я. — Я моя фирма, как известно, веников не вяжет. Понятно?

— Понятно. Пойду заварю кофе.

На прощание я, посмотрев на часы, сказал деловито:

— Увидемся в пятницу.

— Как?!! — задохнулась она возмущением. — Ведь это целых три дня?!

— Вот именно. Это как раз то время, чтобы эквам сэрварэ мэнтем (сохранить ясный ум) и подумать над высказыванием — «ад когитантум эт агэндум хомо натус эст» (человек рожден для мысли и действия).

— Макс, ты разбиваешь мое сердце, — закапризничала она. — Я не переживу этих трех дней!

— Ты уж постарайся, милая. Но на всякий случай напиши на мое имя завещание. Так будет спокойнее и тебе, и мне. — И направился к выходу.

— Нахал! — услышал за своей спиной.