Однако, если быть до конца откровенным, то никакого протокола допроса Архангельского в деле Ступы не было, а следовательно, тот ничего не знал о показаниях этого маменькиного сынка. Протокол этот был своевременно изъят из дела. Но об этом знал лишь очень узкий круг работников ФСБ. А потому, естественно, не мог знать Вениамин. Именно на этом и строилась моя вербовка нового ценного агента.

Архангельский наконец не выдержал и горько расплакался. Сидел передо мной, такой жалкий, мокрый и разнесчастный, что я невольно ему посочувствовал. В нашей деревне Спирино о таких говорили — пакостливый, но трусливый. Ждал, пока он выплачет все, что его угнетало. Ждать пришлось долго.

Официант принес заказ и принялся ловко выставлять на стол тарелки, горшочки, бутылку.

— Я вот тут соль, — покаянно сказал Вениамин, указывая на белую горку соли и хлюпая носом.

Официант страшно удивился. Создавалось впечатление, что клиент расстроился именно из-за этой просыпанной соли.

— Ничего страшного, — успокоил он Венивамина, достал салфетку и смахнул соль на пол. — Приятного вам аппетита! — пожелал он нам и удалился.

Наконец, Архангельский перестал плакать. Достал носовой платок, вытер лицо, высморкался. Спросил:

— А почему Ступа ничего не сказал Валентину Ивановичу?

— И никогда не скажет. Он питает к нам отцовские чувства. И потом, ни в его характере закладывать.

— А вы... то-есть ты? — с надеждой спросил Архангельский.

— Я — совсем другое дело, — ответил, жизнерадостно улыбаясь. У этого хлюпика не должно оставаться никаких иллюзий относительно своего будущего. — Видишь ли, Веня, я с детства завидовал таким, как ты, — обласканным судьбой и состоятельными родителями. И обида эта до сих пор не прошла и занозой сидит в сердце и требует отмщения. Поэтому, извини, но я тебя сдам с привеликим удовольствием.

— Что же мне делать? — спросил Вениамин, готовый вновь расплакаться.