Выпили и принялись энергично осваивать осетрину и все прочее. Но когда эйфория несколько спала, Архангельский озабоченно сказал:
— А что ты хочешь сделать с этим договором?
— Опубликовать в прессе и тем самым разоблачить коварные планы твоего любимого тестя.
— Да, но ведь тогда меня сразу вычислят. — Глаза его вновь стали по-коровьи печальными.
— Не беспокойся об этом, сын мой. Он будет прежде всего опубликован в иностранных газетах. Это должно будет «доказать», что утечка произошла там, а не у нас. Понял?
— Ловко! — удивился Архангельский, тут же успокаиваясь.
Вербовка агента прошла на редкость легко. Господи, прости мя грешного! Ни за себя стараюсь, терплю угрызение совести и моральные издержки. За державу.
Глава третья: Исполнение «приговора».
Ночь. Темная. Сырая. Зябкая. Зыбкая. Тревожная. Жаркий душный май внезапно сменился холодным июнем. Зарядили дожди. Долбят и долбят по подоконнику нудно и монотонно, отдаваясь болью в висках. Будто молотком по голове, в натуре. Бр-р. Афанасия Ступу мучили бессоница и радикулит. Так собака прихватил, что спасу никакого нет, не вздохнуть, ни выдохнуть. «Эх, ма! Была б шкура цела!» — любил он говаривать в молодости. Все было нипочем. А уж в каких только переделках не пришлось побывать. Отлежится, залижет, как пес, раны и опять за свое. Вот все эти «геройства» молодости и вылезли ему сейчас боком. Стал походить на старую калошу — вот-вот развалится. Ну. Настроения никакого. Такая к груди клокочет злоба, что не дай Бог кому под руку подвернутся. Всю душу к шутам изглодала. Хочется забиться в какую-нибудь волчью нору и повыть на весь сучий свет, выпростать душу. Столько в ней всякого дерьма накопилось, что на десятерых хватит. Не жизнь — пытка. Тоска зеленая! Профукал он жизнь, спалил под чистую. Факт. Оглянешься назад, а там сплошной смрад и пепел. Кругом один. И скучно. И грустно.