Тем временем пьяные буйные гости исписали рогачами, обколупали всю печь - большую печь богатого дома, издолбили глиняный пол, намешали в ведре с водой пепла, вылили молодой под ноги... Знатные люди к Калиткам съехались на свадьбу, а тут оказалось, что молодая нечестная. Гости, родня в пьяном угаре перевернули все вверх дном, и важный хозяин должен был терпеть, покоряться, - издеваясь над молодой, потешаясь над отцом, свекром, гости чтут славные прадедовские обычаи, чтоб другим было неповадно...

Лукия вытирала кончиком платка красные глаза, тужила, горевала: ославила родителей дочка. Разве же мать за ней не глядела, разве же она ее не холила? Иван Чумак, праздничный, нарядный, в вышитой рубашке, в фабричном сукне, карает отцовской рукою дочь за тяжкую провинность перед миром. Дочь медленно кланяется, покорная, суровая, молчаливая. Знает, что натворила.

Жестокое людское презрение, глумление выпали на ее молодую долю. Орина от стыда не чувствовала боли, не видела света, лицо ее посинело, опухло от ударов отцовской руки. А отцу-то разве легко переносить надругательство? Приехали к Калиткам после первой брачной ночи, смотрят на воротах не красная хоругвь веселит отцовское сердце, а помело висит на тычке, и ветер его треплет... Лукия так и оцепенела, Иван очумел. А гости Калитки ревели, шумели, чуть хата не рушилась. Встретили Чумака на пороге выкриками, гвалтом, надели хомут на шею - срам! Смех, гам на всю улицу. Дебелая, как ступа, Морозиха, а с нею дородная Мамаевна завели глумливую песню:

Батьковi - вовка i матерi - вовка,

А в нас молода не ловка...

Тянули, выводили, назойливо непристойно... Дружки, шафера сорвали красные ленты, по всей хате наделали беспорядка, в сенях били горшки, залезли по дверям на чердак, сбросили ульи с сухими грушами, по всем сеням разбросали кукурузные венки, лук. Разгоряченная страстями хата жестоко мстила девушке. Мамай толкался в хате, мотался во дворе, потешался, веселился, ругал свою красавицу дочь, предостерегал: