— Вам нравится моя музыка, — заключила она и, наклонив голову, взглянула на меня исподлобья — уловка женщины, знающей цену своим глазам.

— Вам бы играть на Пятьдесят второй улице.

— Не думайте, что я там не выступала. Но вы, верно, там давно не были? По улицам ходят веселые парни.

— Их не так много. По всему видно, что то место стало похоже на церковь. Что за причина?

— Сигарета есть?

Я дал ей закурить. Она глубоко затянулась. У нее было лицо недовольного ребенка. Крылья носа, как у наркоманов, были бескровными и походили на снег.

— Я помню вас, — нагло соврал я. — Вы перенесли тяжелый удар, Бетти. Кстати, меня зовут Лью. Мне бы хотелось узнать ваше полное имя.

— Бетти Фрейли.

Она произнесла свое имя с оттенком сожаления, точно обводя его в траурную рамку. Похоже, оно очень много значило для нее. У Бетти был усталый вид.

— Да, мне нанесли двойной удар. Два года в камере и без рояля. И еще твердили, что делают это ради меня. Им нужен был громкий процесс, а мое имя было тогда известно. И если я теперь протяну ноги, то это будет не без их помощи. Два года без рояля!

— Вы прекрасно играете. Никогда не подумаешь, что у вас два года не было практики.

— Правда? Послушали бы вы меня в Чикаго, когда я была в расцвете славы. Я подвешивала рояль вверх ногами и играла. Может вы слышали мои записи?

— Кто их не слышал?!

— Вам они понравились?

— Поразительно! Они сводят меня с ума!

Но такая музыка была не в моем вкусе, и я, вероятно, употребил не то слово или перехвалил ее.

Недовольство отразилось сначала на ее губах, потом перешло на глаза и голос.

— Я вам не верю. Назовите хоть одну мою вещь.

— Это было так давно…

— Вам нравился мой «Джин-Милл-блюз»?

— Еще бы, — с облегчением воскликнул я. — Вы исполняли его лучше, чем Салливан.