-     Плачь, жалея себя, плачь, вспоминая унижение и одиночество, вспоминая его холодный взгляд, его слова, вспоминай свою беспомощность, как ты не могла защитить себя. Мы рыдали и рыдали, пока не прошло полчаса, каждая плакала о своем — Карина о предательстве Антона, а я о Карине. В какой-то момент я почувствовала, как она превратилась в плотный пульсирующий комок боли, и вдруг ее отпустило. Это было похоже на глоток воздуха после удушья, на луч света в темноте отчаяния. Словно нарыв, мучавший так долго, наконец-то прорвался, и наступило облегчение. Я открыла глаза и посмотрела на Карину. Она выглядела немного испуганной, но в то же время более спокойной.

-     А теперь смеемся. — И я начала заливисто хохотать. Каринка тоже открыла глаза и посмотрела на меня.

-     Какие же мы дуры, что так убиваемся по мужикам. Ха-ха, это же они не знают, куда еще им всунуть свою пиписку, ха-ха, а мы вот дуры, рыдаем.

-     Смеяться было намного труднее, но мы честно старались.

-     Каринка, смеемся, — подбадривала я. — Через смех выходит вся агрессия, все самое пакостное. Еще двадцать минут смеяться. Вспоминай его бегающие глазки, его нелепые оправдания. Смеемся. — Мы катались по полу, смеясь так, как смеялись в глубоком детстве. Животы уже болели, но мы показывали друг другу палец и заливались опять.

-     Еще десять минут, и все! — посмотрев на часы, объявила я.

-     О, нет, — взмолилась Карина. — Я больше не могу.

-     А кто говорил, что будет легко?

-     Нас отправят в сумасшедший дом!

-     Отправят, если не сделать это, а так — смеемся! Минутная стрелка двигалась, словно приклеенная. Казалось, что полчаса тянутся вечность. Мы откашливались и начинали смеяться снова. Наконец-то полчаса прошли.