Монах снова посмотрел на рукопись и недовольно протер глаза.
— Темно у нас, что ли?.. слышишь, Митяй?!
— А? — мальчишка встрепенулся и с надеждой привстал. — За кваском сбегать, отче?
— Все бы тебе бегать, пострел, — укоризненно покачал головой монах. — Запали, вон, лучину. Темно уже.
— Ага, — отрок кивнул и, нашарив на подшестке печи кремень с огнивом, принялся торопливо лязгать железом о камень. Искры полетели на трут, но огонь что-то не спешил заниматься.
— От печи запали, дурень. Что понапрасну-то лязгаешь, коли печка горит? — недовольно нахмурился инок.
Мальчишка обиженно закусил губу, но молча отодвинул печную заслонку, засунул внутрь длинную, тонкую лучину и вынул ее уже ярко пылающей.
— Ну вот. Заслонку-то на место верни, — улыбнувшись, кивнул мальчишке монах и, закрепив лучину в торчащем из стены поставце, снова посмотрел на летопись. — Хорошо глазам. Все буквы теперь, аки ясным днем, видны… Пора и запись делать.
Тщательно заточенное гусиное перо уже лежало у него под рукой, однако монах не торопился наносить на разлинованный пергаментный лист новые строки. Сперва он вынул из поясной коробочки и открыл церу — маленькую, удобно умещающуюся на ладони деревянную записную книжечку со страничками, покрытыми слоем воска.
Положив книжечку рядом с листом, старец прочел сделанную вчера на цере для памяти надпись:
«Той же зимы, в день святого отца Симеона и Анны пророчицы, в то время, когда заутреню благовестят, тысяцкий московский Алексей Петрович Босоволков, по прозванию Хвост, убиен был от княжьих бояр великих Михаила и зятя его Василия Васильевича Вельяминова. И брошен был среди града на площади…»