— Как что? Вперед — в частное охранное агентство «Олимп»! Там у меня дядька работает. Камень-Каменец, что кремень, ему солдаты хорошие нужны.
— Камень-Каменец?
— Это такая фамилия, Дым, — объяснил. — Не бойся, не обделит солдатика.
— Э, нет, — запротестовал я. — Никаких подвигов по защите частного капитала. Это добром не кончается.
— Ты про что?
— Не хочу быть бобиком, Мамыкин.
— А кем хочешь быть?
— А черт его знает, — признался и предложил выпить, чтобы просветлить мысли до состояния воздушных потоков.
Без промедления мы использовали родную в качестве смазки для скрипящих от напряжения мозгов и скоро повели поиски в нужном направлении.
— Вот скажи честно, Жигунов, чего ты больше всего любишь?
— Родину, — отвечал я не без пафоса, — а что?
— Не-не, мы её все любим, а вот чего ты хочешь?
— Сейчас или вообще?
— Ну… вообще, — и круговым движением руки чуть не сбил бутылку со стола.
— Чтобы не было войны, — твердо ответил я. — И не махай крылами, не птица.
— Курица — не птица, баба — не человек, — вспомнил мой друг.
— Вот её и хочу, — потянулся от удовольствия жизни.
— Кого? — удивился Мамыкин.
Я посмеялся: эх, Венька-Венька, прост ты, как залп «Шилки», накрывающей метеоритным смертоносным дождиком двадцать га с гаком. Не обращая внимания на мое легкомысленное состояние, Мамин задумался.
Дружили мы давно и были как братья. Правда, Венька был мал ростом, конопат и отличался иезуитским умишком. Видимо, природа решила наградить его хитростью, чтобы компенсировать хилые мышцы на декоративном скелете. Подозреваю, и дружить начал он по причине корыстной: я рос крупным бэбиком, а увлечение спортом формировали фигуру в решительную, способную всегда постоять за себя — и не только за себя. Любил пошкодничать Мамыкин, вот в чем дело, и в случае опасности…
После мы выросли и я заметил, что моему другу ужасно нравятся женщины с волосатыми ногами. Волосатые ноги, утверждал мой товарищ, признак темперамента и аристократизма. Когда встречал на улице женщину с волосатыми ногами, как у бразильской обезьянки, то его плебейская плоть бунтовала и он покорно брел за породистой аристократкой, нюча: