- Саша, у тебя есть другие предложения? Как сделать так, чтобы они, с наступлением этого периода взросления, были нужны?

- Я не знаю.

- И потом, - осторожно подыскивая слова, говорю я, - почему ты думаешь, что мы виноваты, может здесь любовь...

- Эльвире было не до любви, Федор Иванович. У нее целый день, как одно мгновение, работа, школа, кухня, младшие братья и сестры, больная бабушка, вечно пьяная мать и безработный отец. Вертелась как могла, а тут... не выдержала.

- Пусть в этом разберется милиция.

Я довожу ее до участка. Саша, похоже, пришла в себя.

- Я сейчас..., - она протирает глаза платочком. - Сегодня начало рабочего дня собьется?

- Да. Но придется смену задержать. План, сама понимаешь, срывать нельзя.

- Школу надо предупредить, чтобы она тоже сбилась на час.

- Это я постараюсь.

Саша подходит к своей конторке.

- Федор Иванович, попросите у Лидии Петровны новые перчатки для меня и глицерина для протирки рук.

- А что, она не дает?

- У нее смена спецодежды по графику, но посмотрите на мои руки. У меня перчатки расползлись от пота.

Она протягивает ко мне руки тыльной стороной и я вижу красные и багровые пятна на коже. Это болезнь всех мастеров, им нельзя на работе ходить с голыми руками. Почти всю смену в перчатках, да не в простых, а в специальных - антистатических, чтобы не дай бог, не передать с рук минимальный заряд на платы изделий или отдельные микросхемы.

- Хорошо, я попрошу.

В цеху появляется группа следователей. Старшего я знаю.

- Здравствуй, Геннадий Петрович.

- Привет, Федор Иванович. Куда идти? Где произошло все?

- В раздевалку.

- Я к тебе потом заскочу. Пошли, ребята, за мной, я знаю куда, - кивает своим Геннадий Петрович.

Группа уходит, в своей конторке исчезает Саша, я иду к своему кабинету.

Секретарша Мария Андреевна, вечно молодящаяся женщина лет сорока, уже на месте и на машинке отбивает первые листки итогов работы за прошедший день.