Ох, как не хочется!.. За три недели, что прожил Прохор дома, он уже стал отвыкать от войны. Все пережитое на войне кажется далеким страшным сном... Как дома хорошо! Все здесь дышит миром, тишиной, покоем. Вот идет весна. Отец да и все соседи ждут ее с нетерпением. Они уже подготовились к севу. Недельки через две, глядишь, уже и выедут на поля. С каким наслаждением и Прохор поехал бы в поле! Впряг бы круторогих быков в плуг, запустил бы отточенные лемехи в жирный чернозем... Эх, боже мой! Об этом только лишь можно помечтать.

- Проша! - приоткрыв дверь, просунула мать голову. - А я думала, ты спишь.

- Нет, мамуня, читаю, - ласково сказал Прохор.

Мать вошла в горницу. Она была чем-то встревожена.

- Сынок, что толечко и делается на свете, - испуганно заговорила она. - Вся станица ходуном ходит.

- Что же случилось, мама?

- И не приведи господь, что, - закрестилась старуха, глядя на иконы. - Господи Исусе Христе, отведи от нас беду лихую.

- Что за беда, мамуня?

- Царя, гутарит народ, у нас теперь не стало, - со страхом выпалила старуха. - Вот погляди, народ со всей станицы к правлению бежит.

- Царя не стало? - изумленно протянул Прохор. - Вот это здорово!.. Да как же это так, ни с того ни с сего, вдруг?.. Чудно.

Он снова посмотрел в окно. Мать говорила правду. О чем-то оживленно рассуждая и размахивая руками, по улице торопливо проходили группы казаков и казачек.

- Это прямо-таки черт знает что! - воскликнул Прохор, вскакивая со стула. - Чудеса!.. Вот что значит, мать, жить у вас тут, в глуши, - и не знаешь, что делается на белом свете. Побегу и я к правлению.

- Пойди. А оттуда вернешься, зайди к дяде Егору. Я слыхала, будто Виктор приехал.

- Ладно, зайду.

Прохор накинул на плечи длинную кавалерийскую шинель с голубыми петлицами и погонами, нахлобучил на голову серую папаху с голубым верхом и, подумав, сунул в карман наган.

Когда он вышел за ворота и направился было к правлению, его окликнули два казака-армейца, шедшие по улице: