Во всем существуют совершенно определенные жанровые, стилистические нюансы. Невозможно спутать китайскую графику с японской, Рафаэля с Леонардо да Винчи, Петрарку с Данте, Катулла — с Овидием. Водевиль — это водевиль, мелодрама — мелодрама, классическая трагедия — это трагедия. Каждый народ, этническое меньшинство, религиозная секта, каждая культурная общность что-то оставляет потомкам, грустно отходя в небытие, словно тщась завещать теплоту взгляда и прикосновений своим осиротевшим детям.

И только одна странная "ступенька" ("страна"? "культура"?) — общность — ничего не оставила, явно тщась все захапать себе, давясь от невиданной жадности, презирая культуру.

Она не родила великих поэтов, равных по гению Блоку или Шекспиру. Она не произвела на свет великих имен в изобразительном искусстве. Она не воспитала ни музыкантов, равных Рахманинову и Паганини, ни композиторов такой величины, как Шуберт, Вагнер и Лист. Амос Оз и Зингер, ее самые продвинутые писатели, вершина того, что она смогла произвести на свет, — не смогли бы дотянуться до подметок Кундеры, Андреева, Чехова или Зускинда.

Зато с конца 19-го столетия эта общность убивает людей, пытает детей и взрослых, изгоняет народы, разрушает храмы и музеи; шпионит, сталкивает цивилизации, сеет ненависть и рознь.

Предыстория современного этапа этой преступной общности и так называемой страны: ротшильдовский Апотропус, система принудительного труда, предвосхитившая сталинские трудовые лагеря и гитлеровские лагеря смерти. Эксплуатация в поселениях, курируемых (отсюда и название Апотропус) Эдмондом де Ротшильдом, была настолько экстенсивной, что люди умирали от непосильного труда, как на каторге в каменоломнях, а вмешательство в личную жизнь и контроль за мыслями поселенцев намного превосходили традиции сталинского ГУЛАГа. 800 восстаний и бунтов имели место за историю Апотропуса.