– Другое? Что? - спросил Конан, перемигиваясь с сероглазой светловолосой красоткой и одновременно делая знаки еще одной, с черными кудрями до пояса.

Бро Иутин с широкой улыбкой снова похлопал гостя по спине, вероятно, так же, как он хлопал и ощупывал своих племенных ослов.

– Самое важное для тебя, сын мой, встретить утро в моем шатре за чашей вина, а не на холмах, закатанным в сырые шкуры. Страшная смерть, клянусь милостью Митры! Солнце палит, шкуры сохнут, везде чешется, а не почесаться! Представляешь, сдохнуть, не почесавшись! Что может быть хуже!

И хан хиршей захохотал, забрав бороду в кулак.

Смерть в сырых ослиных шкурах Конана миновала. Утром он даже смог самостоятельно добрести до ханского шатра, отказавшись от помощи стражей. Их вчерашняя настороженность и враждебность сменилась восхищением; видно, хирши ценили мужскую силу и, после ночных подвигов гостя, были готовы доставить его к хану на уках. Но Конан отказался. Хоть колени у него подрагивали, в пояснице ломило, а перед газами расплывались радужные круги, он проследовал в черный шатер своим ходом, опустился на мягкую подушку и даже нашел в себе силы остаться в сидячем положении. Смуглые коринфянки и стигийки, белокурые немедийки и гандерландки, темноглазые туранки и офирки все еще окружали его незримым кольцом; ему казалось, что в ближайшие полгода он не сможет приблизиться ни к одной женщине на сотню шагов.

– Ну, Санриз? - спросил Бро Иутин, обратив взгляд на стража в расшитом бурнусе.

– Двадцать три, отец мой и повелитель, - оскалился тот. - Клянусь серебряными грудями Иштар! Никогда бы не поверил, если б не считал сам!

Хан возвел руки к восходящему солнцу.

– Хо! Хвала Митре! Воистину, дети мои, он прислал нам доблестного мужа! Он направил сюда его шаги! Он, а не этот паршивец Сибарра Клам, полный хитрости и вероломства! - Затем Бро Иутин обернулся к Конану и сказал: - Доволен, северянин? Насытилось ли сердце твое? Ублажилась ли душа? Не хочешь ли чего-нибудь еще?