Послания его, как и раньше, были отпечатаны на компьютере, и это обстоятельство немного меня огорчало. Наверное, живой человеческий почерк согрел бы и порадовал меня больше. К тому же записки Муромского были короче, чем мне хотелось и не совсем того содержания, на которое я надеялась.

Когда же, наконец-то, настал счастливый и долгожданный день моего освобождения, я отправилась в ординаторскую. Нужно было, как водиться, вручить дорогому Юрию Юрьевичу, которого мы за глаза называли "доктором Ю-Ю", презент, бутылку какого-то дорогого вина, на которое, как всегда, не поскупился отец. Вызвав доктора в коридор, я собралась было, пробормотав какие-нибудь изъезженные фразы, вручить ему пакет и поскорей смыться из надоевшей больницы. Но он неожиданно прервал меня:

— Не надо!

— Как? — опешила я.

— Я тебе сейчас помог, а потом, может быть, ты меня выручишь.

— Когда потом? — недоумевала я.

— Когда придет время.

Дверь за ним захлопнулась, а я, не особенно задумываясь над словами доктора, зашагала вниз по лестнице на встречу солнцу, весне и любви.

Из больницы меня забирал отец. Я ехала в машине, преисполнясь чудесным настроением. Я радовалась тому, что выздоровела, что подгадала прямо к прощальному вечеру и тому, что опять увижу Кирилла, и тогда уже у нас будет все прекрасно. Нарастающее зеленое сумасшествие города и безукоризненно зеленая весна не давали мне вспоминать о грустном и о том, что меня настораживало. Ведь я давно не получала вестей от него. Мне не хотелось думать о плохом.

Я так размечталась, что не заметила непривычного угрюмого молчания отца. Он не проронил ни слова и был явно не в духе всю дорогу. Впрочем, такое с ним часто бывало. Мы подъехали к нашему дому, и я вышла из машины.

— Па, а ты что обедать не пойдешь? — спросила я у него, удивляясь, что он не собирается подниматься домой. — У тебя ведь сейчас перерыв?