— Кажется, какая-то локальная авария. Ничего, ее быстро уладят. Такое у нас почти каждый день случается…

— А куда вы меня ведете?

— Сейчас увидите.

Они прошли цех насквозь. Захлопнув за собой выходную дверь (тоже тяжелую, массивную), Рипли бросила взгляд вперед — и замерла на месте.

Шлюпка. Их шлюпка, бортовой номер «26-50». Вернее, то, что от нее осталось…

Только сейчас она поняла, насколько жестким было приземление. А поняв это — поверила доктору. Действительно, чудо еще, что она сама осталась жива.

Внутри шлюпки почти ничего уже не было, кроме анабиозных саркофагов — битых, разломанных. И один из этих саркофагов был значительно меньше, чем два других.

Этот маленький саркофаг был разбит. Разбитым оказался и один большой. Целым остался лишь второй большой саркофаг. ЕЕ саркофаг…

Рипли, конечно, понимала, что это значит. Да и в словах Клеменса у нее не было оснований сомневаться. Но все же окончательно она поверила ему только теперь.

— Где… — голос ее сорвался, — где тела?

— В морге. У нас здесь есть собственный морг.

Клеменс помолчал, а потом добавил, сам не зная зачем:

— Тела ваших товарищей пробудут там до прибытия спасателей и следователя.

— Следователя? — Рипли вдруг остро взглянула на него, и врач почему-то смутился, хотя повода для смущения у него не было.

— Ну, в таких случаях всегда прибывает следователь. Здесь требуется уяснить причины аварии, смерти… Хотя на этот раз, по-моему, задача у него будет довольно простой.

— Да. — В уголках губ Рипли легли скорбные тени. — В этот раз будет простой…

Как завороженная она смотрела на искалеченную шлюпку.

— Какой смертью они умерли?

— Коммандос — он, кажется, был в чине капрала — просто разбился, грудную клетку ему раздавило, как орех. (Услышав это, женщина коротко вздохнула, судорожно сжав кулаки.) А девочка, по-видимому, утонула, захлебнулась в антифризной жидкости, когда разбилась охлаждающая система ее капсулы.