Кристина кивнула. Она по-прежнему не глядела на Джошуа.

— Кстати, у меня вопрос, — продолжал Джошуа. — Что сталось с двадцатичетырехчасовым наблюдением? Кто-то решил, что я говорю правду и не попробую сделать ноги?

— На это я ответить не могу, — сказала Кристина, — однако приняты дополнительные, не столь очевидные меры. Не думайте, что они вам доверяют.

— Они? Не мы?

— Что-что?

— Не важно. Главное, мы произвели фурор, яхтой и всем таким, теперь нас держат за богатых дураков.

— Планета Рогана. — Джошуа поднял бокал к губам, отхлебнул. — Где честность — слово в словаре между «чесоткой» и «чехардой». Где все на продажу и все есть на прилавке. — Он поглядел на бокал. — Я и не думал снова отыскать «Юбер Дайтон». Одна бутылка у меня припрятана… на Судный день.

Кристина была в тонкой голубой блузе поверх атласного с кружевами, тоже голубого, платья. Остатки трапезы, которые принесли в номер, стояли на накрытом скатертью столе красного дерева.

— За успех!

Кристина подняла бокал с водой.

— Это грех, — укорил Вольф.

— Почему? Я никогда не любила алкоголь, — сказала Кристина. — Он затуманивает мозг и толкает на глупые поступки.

— За это я его и люблю. — Вольф повернулся вместе со стулом и стал смотреть на Прендергаст. — Интересно, почему все коммерческие порты так быстро превращаются в воровскую малину?

— Может быть, когда на всем стоит ценник, начинаешь верить, будто на всем действительно стоит ценник.

— Неплохо, — ответил Джошуа.

— Спасибо. И когда все течет мимо, — продолжала она, — легко поверить, что нет ничего запретного, можно плыть по течению и все дурное смоет волна.

Джошуа кивнул:

— Вот это я возьму на вооружение, моя маленькая эпиграмматистка. Итак, у нас есть космопорт, судоверфь, тяжелая промышленность… Кстати, из системы Рогана происходит пяток федеральных политиков, чья репутация, мягко говоря, подмочена. И не меньше знаменитых деятелей искусства. Может быть, разложение создает благоприятную среду для творчества?