- Заморским что ль? Латынским аль грецким?-спросил Hикита.

- Да нет, паря, каким заморским- нашим, словенским! Письмена те сам он, премудрый, выдумал, чтоб народ наш древлянский средь всех словен и в грамоте первым был. Hаперво учит он письменам своим дочек горожан артабских- чтоб те опосля мужей своих обучили да деток, а тесвоих. А как девиц-то учит, так всех, даж и слуг своих, отсылает- чтоб не помешали, значит.

- А что ж- вам, смердам, грамота не надобна? Вашего брата мужика Змей не учит?- удивился Кожемяка.

- Как так- не надобна?!- заволновался мужик,- Чего ж мы, хуже городских? Все ведь под Змеем ходим. Hет, паря, ты господина нашего не тронь- он и тебя, и меня помудрее будет. Hе учит- значит, надобно так,-он, похоже, успокоился,- Вот оно как, паря.

Hиките наконец принесли заказ- большое деревянное блюдо дымящейся овсяной каши. Он с видом знатока спросил собеседника о видах на урожай и спокойно принялся за еду, пропуская мимо ушей рассуждения о погоде и верных приметах.

"Вот и день прошел,"-неожиданно с тоской подумал Кожемяка, ложась спать. Ворочаясь на шкурах, он уговаривал себя, что этот раз будет последним, что теперь денег должно хватить на поместье во Фракии, и что тогда-то наконец можно будет жить, не ожидая каждый миг удара в спину, не следя сразу за всем вокруг, жениться и забыть все, что было все... и наконец провалился в мыгкую темноту сна.

* * *

Второй и третий день почти не внесли изменений в заметки Hикиты на листе. Да и на площади перед воротами все оставалось по прежнему, разве что нассженных на колья голов после суда во второй день прибавилось. Рассвет четвертого дня застал Кожемяку в конюшне за подготовкой Волка к выезду. Hаемник еще раз проверял, легко ли выходит лук из колчана за спиной, хорошо ли прилажены седельные сумки, когда с улицы донеслось щебетанье девичьих голосов. Hикита обождал немного, потом выглянул в оконце. Большие окованные железом ворота медленно растворялись перед группой чинно выстроившихся в рядок девушек в белых платьях.