— Что?

— Мне казалось, что ты меня слушаешь.

— Это что–то вроде испытания, да?

Он ничего не ответил.

— Это испытание?

Никто не умел молчать так многозначительно, как Сократ.

Со вздохом, я вышел наружу, нашел камень и уселся на него. «Что за глупости?» — пробормотал я. Чтобы убить время, я начал вспоминать все те концепции, которым меня учили. «Нечто значительное… нечто значительное», — думал я про себя.

Прошло довольно много времени, и мне стало очень холодно. Солнце должно было взойти только через несколько часов.

К рассвету у меня кое–что появилось — не особенно вдохновляющее, но это было лучшее, что мне удалось придумать. Я поднялся, размял затекшие ноги и поспешил в теплую контору. Сократ уютно и расслабленно расположился за столом и что–то писал, готовясь сдавать ночную смену.

— О, так быстро? — спросил он, улыбаясь. — Ну, и что ты можешь сказать?

То, что я сообщил ему, не стоит повторять, настолько глупым и незначительным оно было. Я вернулся на камень.

Скоро Сократа сменила дневная смена, и он ушел. Начались и закончились мои дневные занятия в колледже. Я очень тосковал по гимнастическому залу. Сколько еще мне придется сидеть на этом камне? Я отчаянно напрягал свой мозг, пытаясь придумать что–то глубокомысленное и ценное, что могло бы понравиться Сократу.

Сократ вернулся с наступлением сумерек, кивнул мне и вошел в контору. Когда стемнело, я вошел, чтобы рассказать ему нечто другое. Я проскользнул в комнату, потирая затылок, и описал ему свою новую мысль. Он снова покачал головой и указал в направлении камня:

— Это слишком мудреные слова. Расскажи мне что–то, идущее от сердца, изнутри — что–то более подвижное.

Вновь взобравшись на камень, я повторял: «Что–то более подвижное… подвижное». Чего же он от меня ждет? Голодный, усталый и раздраженный, настолько замерзший, что едва мог о чем–то думать, я встал на камне и начал выполнять плавные движения тай–чи, просто чтобы согреться.