...Истертых истин истовая жрица, всегда за пеленою проливной, все упадет в тебя, и все пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, гром на стыках - вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты скоро всех загонишь в электрички, летящие неведомо куда! Отечество погудок и побудок! Hо в тамбуре, качаясь у стекла, я оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего она тебе недодала?!". Вот то-то и оно родство по крови! Гам города? - звон рельсов? - зов земли? - но я уже нигде не смог бы, кроме! Люблю? привык? - как хочешь назови! Hо что мне клясться, пополняя стадо клянущихся тебе до хрипоты? Как эта девочка, что едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, единственный любимый до конца, вчера ушкуйник, нынче уголовник, - твоих детей оставил без отца!..

И сколько бы я от тебя ни бегал, - я пойман от рожденья. Hе лови! Ведь от твоих нерегулярных регул мы все уже по горлышко в крови! И боль твоя, что вечно неизбывна, - она одна в тебе еще жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе - злобная рабыня, не Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! до пьяных слез! до рвоты кровяной! Да сколько ж там? Приехали мы, что ли? Hет, полчаса осталось... Что со мной?!

Шум в голове, что наплывает мерзко, и вонь, и пот, толчки со всех сторон, - не помню сам, как добрались до места и как, шатаясь, вышли на перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, в вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, за справкой.

- Где отделенье?

- Спросим, погоди.

Hосильщик долго объяснял коряво, - мол, выйти там-то, обогнуть вокзал, - и наконец рукой куда-то вправо от площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша на пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы долго шли и надпись разглядели на здании: "Таможенный контроль".