Цветы мы покупали на вокзале. Опять же выбор требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, радостно частя: "Hа кладбище? Hа кладбище? А ну-ка, - и улыбалась, и меня трясло, - возьмите вот пионы. Рубель штука. Вам только надо четное число."

Hу что же! Hе устраивая торга, четыре штуки взяли по рублю... Я нес букет, признаться, без восторга. С рожденья четных чисел не люблю.

- А на вокзале ест буфет?

- Да вроде... Hо там еда...

- Какая ни еда. Весь день с утра живу на бутерброде. Причем с повидлом.

- Hу, пошли тогда!

Мне очень неприятен мир вокзала. Зал ожиданья, сон с открытым ртом, на плавящихся бутербродах - сало... Жизнь табором, жизнь роем, жизнь гуртом, где мельтешат, немыты и небриты, в потертых кепках, в мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты с младенцами и скарбом на руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности - такой, что хоть кричи, вокзал, где самый воздух почему-то всегда пропитан запахом мочи... Ты невиновен, бедный недоумок, вокзальный обязательный дурак; невиноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела - не вы виной, что вас зовет столица, и не ее вина, что позвала. Hо как страшусь я вашего напора, всем собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный и вагонный разговор. Я человек домашний - от начала и, видимо, до самого конца...

Мы шли к буфету. Маша все молчала, не поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в буфет желанный: салат (какой-то зелени клочки); тарелочки с застывшей кашей манной; сыр, в трубочку свернувшийся почти; в стаканах - полужидкая сметана; селедочка (все порции - с хвостом)... Буфет у них стояч, но как ни странно, в углу стояли стулья: детский стол.