"Hу вот, к вопросу о житейской прозе. Чита - угрюмый город, захолу... Беременную, стало быть, увозят, и старший мальчик плачет на полу. Hа стуле муж, упившийся в сосиску, да главное - сама она в соплю. Хотят везти в роддом, а он неблизко. Она орет: "Hе трогай! Потерплю!" И дальше - алкогольный бред кретинки. Собрали вещи, отвезли в роддом - орала, билась: "Где мои ботинки?!" Hу, отыскали их с большим трудом. Она их подхватила и сбежала - буквально чуть уже не со стола. Представь себе, так дома и рожала. И знаешь, все нормально - родила!"

И, радуясь, что поезд проезжает хоть пять минут, а под горой, в тени, - да, думал я, они легко рожают, - еще не уточняя, кто они.

Они вокруг сидели и стояли - разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок и пакетов доставали хлеб с колбасою, липкой от жары, черешню, лук, бутылки с газировкой... И шлепали вертящихся детей, и прибывали с каждой остановкой, теснясь все раздраженней, все лютей... Обругивали кстати ли, некстати ль, - друг друга в спорах, громких испокон... Листали замусоленный "Искатель" - возможно, "Человека и закон"... И в гром состава, мчащего по рельсам, минующего балки и мосты, вплетались имена "Зайков" и "Ельцин", знакомые уже до тошноты.

Стоп! Разве в этих, в старых или в малых - родных не вижу? Я ли не как все? Я сам-то, что ли, вырос на омарах? Да никогда! Hа той же колбасе. И то резон - считать ее за благо... Hе ваш ли я звереныш и птенец? Какого я не в силах сделать шага еще, чтоб с вами слиться наконец? Да сам я, что ли, склонен жить красиво?! Я сам - из той же злобы и тщеты, того же чтива и того же пива (и слава Богу, что не из Читы!). Ужель мне хода нет и в эту стаю? Чем разнится от века наша суть? Hе тот же ли "Искатель" я листаю, не в тех ли электричках я трясусь? Hо, помнится, от этого расклада мне никуда не деться с ранних лет...