Л. Кощеев

О поддержке (обеспечении)

По тому, как Она бросила трубку, я понял, что нужно ехать. Через пятнадцать минут, в 23:56, я уже пересекал темный, мрачный двор. Знакомые окна на третьем этаже светились и мерцали отблесками телеэкрана. Hо на телефонные звонки уже никто не отвечал, стальная дверь подъезда была наглухо заперта; и я метался под этими окнами, кидая в стекла мелкие камни и подстегиваемый самыми мрачными предположениями. Спустя полтора часа, когда эти предположения окрепли настолько, что уже не подталкивали к действиям, а, скорее, говорили о их запоздалости и абсурдности, дверь отворилась, и Она вышла. Мы сидели на холодной скамейке; порывы стылого ветра шипели в листве, и Ее голос сливался с этим шумом, выплескивая злобу, тоску, одиночество. И час шел за часом, а я только молчал... Это безумие продолжалось чуть больше месяца. Голос Ее был то холоден, то грустен, то деловит, иной раз скатываясь даже к нежности; пейджер дрожал от возбуждения, принимая Ее сообщения, и эта дрожь передавалась мне, сводя с ума. Она не говорила и не спрашивала - она только звала, всегда звала. Иногда это была знакомая группа цифр, иногда - отрывистое, но поэтичное "мне нужен зонтик и мужчина". А что я мог Ей ответить, кроме Ее же собственных инициалов? Да, да, конечно же, да. Я мчал через нудный сеющий дождь, торопясь доставить хотя бы зонтик. Я отменял встречи и отбрасывал другие дела, чтобы успеть на место через двадцать минут. Всякий раз я не знал, что от меня потребуется на этот раз. Я не знал, какая угроза нависла над Hей сегодня, но был готов прикрыть, увести Ее от чего угодно - скуки, грусти, удара, ареста; но одновременно Ее холодные, завораживающие глаза говорили и о том, что наиболее вероятный удар - удар в спину. Все это вообще было диким смешением лирики и юриспруденции, субботнего пикника и погони. Я не понимал, что от меня нужно в этой игре. Вероятнее всего, я сам - но весь, без остатка.